Ручка оставила на бумаге жирную кляксу, и Элис, потянувшись за девственно чистой промокашкой, с неким сожалением приложила ее к едва начатой странице своего дневника.

- Все-таки здорово снова сюда вернуться! - в голосе Беллы прозвучала по-детски наивная, теплая радость. - Оказывается, я скучала даже по учебе — сегодня уроки пролетели так быстро, что я бы не отказалась сходить на парочку лишних!

Розали предпочла промолчать, и Элис, с неохотой оторвавшись от только что раскрытого дневника, повернулась к подруге и ответила:

- Да, действительно здорово. Дома всегда так скучно... - девушка на мгновение замолчала, а затем выпалила, не в силах больше сдерживать распирающее ее желание поделиться с кем-нибудь своей радостью. - Мисс Ли сегодня сказала, что написала обо мне в Королевскую музыкальную академию! И кажется, моя кандидатура их заинтересовала! Так что если я выдержу экзамен на стипендию, я смогу поехать туда учиться!

- Ох, Элис, это же чудесно! Я так рада!- восторженно затараторила Белла, порывисто обняв подругу и тотчас же смущенно отстранившись. Она всегда так делала — сначала поддавалась эмоциям, а затем мучительно раскаивалась в своих вспышках, воображая, что они всех необыкновенно раздражают и выставляют ее законченной дурой.

Розали не то фыркнула, не то усмехнулась — с явной презрительной недоброжелательностью — но ничего не сказала, продолжив расчесывать волосы перед большим овальным зеркалом. Элис едва сдержалась, чтобы не спросить свою соседку по комнате, что так ее позабавило, но, вспомнив, в каком та сейчас состоянии, мгновенно простила ее и ощутила острый укол совести за то, что смеет злиться на человека, перенесшего такую трагедию.

- Спасибо! Но заниматься мне теперь придется, наверное, гораздо больше обычного - мисс Ли наконец пообещала разучить со мной те прекрасные песни Шуберта...

- Если вы не против, я бы хотела немного поспать! - язвительно воскликнула Розали, демонстративно взбив свою подушку и смерив разговаривающих подруг недовольным взглядом, и Элис вновь ощутила укол глухого раздражения, ничуть не усмиряемого мыслью о том, что Розали, будучи страдалицей, имеет право вести себя как ей угодно.

- Все, мы молчим! - Элис улыбнулась Белле и вновь взялась за ручку.

«Прошло четыре дня с моего возвращения в школу, и за эти четыре дня произошло столько странных событий, что сообщение мисс Ли о Королевской академии занимает мои мысли гораздо меньше, чем я могла бы ожидать.

Пришло письмо из дома — отец в очень туманных выражениях пишет о распространяющихся по Гавру слухах об участившихся случаях ночных нападений и внезапных исчезновениях людей и просит меня не выходить с территории пансиона после заката. Я и так этого не делаю, но иногда мне кажется, что хоть небольшое происшествие, какое-нибудь опасное (но обязательно хорошо заканчивающееся) приключение не повредило бы унылому спокойствию Хайвуда, в котором вязнешь, точно в сумрачном, заброшенном болоте!..

Пожалуй, я не обратила бы на слова отца особенного внимания, если бы вчера к нам не пришло известие, придавшее им совсем особенный и действительно угрожающий смысл. Пропала Лорен Меллори, моя сокурсница. Приехавший вчера мистер Меллори говорил, что отослал дочь в школу с шофером, который должен был доставить ее за несколько часов, а затем вернуться еще шестнадцатого числа. Но до сих пор нет ни его самого, ни каких либо вестей. Ни Лорен, так и не добравшейся до школы и не вернувшейся домой.

В тот же день за завтраком я мельком видела новую горничную, о которой сейчас говорит вся школа — настолько ее внешний вид и манеры не соответствуют занимаемому ей положению! Она скорее похожа на средневековую королеву со старинных картин или на фею Моргану с иллюстрации в моей «Смерти Артура» - такое надменное, волевое и почти пугающе красивое лицо не может принадлежать девушке простого, неблагородного происхождения, за которую она себя выдает. Зовут ее, кажется, Виктория Сатерленд. Я не знаю, кто она и откуда, да и не стала бы придавать ее появлению такого значения, если бы не один связанный с ней странный случай.

Вчера вечером, после ужина, я вышла прогуляться в сад. Дождя давно не было, и я — не знаю, из какой прихоти — сбросила туфли и, несмотря на холод, босиком пошла по своей любимой тропинке через розарий к тисовой аллее. Наверное, это было связано с мрачным происшествием с пропавшей Лорен и гнетущим действием отцовского письма, но пока я шла по пустынной, окутанной тенями дорожке, мне казалось, что за мной кто-то наблюдает, и я вздрагивала от каждого шороха и то и дело озиралась по сторонам, но прогулку не прекращала. Наверное, моя вечная покорная осторожность иногда вот так взбрыкивает и поворачивается своей обратной стороной, заставляя меня совершать глупые и даже опасные поступки назло самой себе.
Моя напускная храбрость развеялась очень быстро, и когда за моей спиной внезапно сухо хрустнула ветка, я со вскриком развернулась, потеряла равновесие и упала, до крови порезав ногу об острый угол какого-то некстати подвернувшегося булыжника. Конечно же, позади меня никого не оказалось, и ветка хрустнула вовсе не под чьими-то шагами, но не успела я перевести дыхание, как кто-то схватил меня за плечо и потянул, заставляя подняться. Едва не потеряв голову от страха, я вырвалась и обнаружила, что подле меня стоит та самая новая горничная и смотрит на меня со странным выражением испуга и едва сдерживаемой злости, и ветер шевелит ее рыжие волосы, отчего кажется, что голова ее объята пламенем. В сумрачном тенистом саду это зрелище было по-настоящему пугающим.

- Вам лучше вернуться в школу, мисс, - тихо и напряженно произнесла она, быстро водя взглядом от моего лица к сбегавшим по моей щиколотке каплям крови, багровыми бисеринками разбегавшимся по серому песку.

Наверное, стоило последовать ее совету и закончить этот разговор, но я, все еще во власти своего недавнего суеверного страха, выпалила прежде, чем успела подумать о своих словах:

- Это вы за мной следили?

Капризно выгнутые брови Виктории чуть дрогнули от моих слов.

- Нет, мисс, я случайно проходила мимо, увидела, как вы упали, и поспешила помочь, - пресным тоном ответила она. В ее голосе отчетливо слышался сильный французский акцент. Слова ее звучали вежливо и спокойно, но я поймала быстрый взгляд, который она бросила на плотное переплетение тисовых ветвей и стеблей дрока, мимо которых бежала садовая тропинка. Ветер, налетавший на нас все усиливающимися предгрозовыми порывами, защекотал мне нос сильным запахом корицы и каких-то душистых пряностей, исходящим от ее одежды.

Поморщившись от боли, я надела туфли и, поднявшись, шагнула было в сторону школьного здания, но Виктория неожиданно придержала меня за локоть и очень тихо и, как мне показалось, зловеще, произнесла:

- Не гуляйте после захода солнца, мисс. Пожалуйста!

Я удивленно взглянула на нее, уверенная, что она неудачно шутит или зачем-то пытается напугать меня, но Виктория, выдержав мой взгляд со спокойным достоинством и ничуть не изменившись в лице, сделала легкий реверанс и быстро скрылась за поворотом убегающей в сумрачную вечернюю тень аллеи. А я, против воли поддавшись какому-то неосознанному и постыдному страху, почти бегом вернулась в свою комнату.»

Дописав предложение, Элис согнала с розового абажура настольной лампы какую-то назойливую мошку и окинула взглядом спальню. Полог у постели Розали плотно задернут, и непонятно, спит она или нет. Белла еще не легла и задумчиво постукивает кончиком карандаша по своим белым зубам, устремив мечтательный взгляд в темно-синий ночной мрак за распахнутым окном — видимо, подыскивает рифму. Залитая мягким розоватым светом комната, наполненная уютом и сном, в эту минуту показалась девушке особенно родной и милой, и, улыбнувшись, она продолжила писать.

«И уж конечно, тот сон, что приснился мне прошлой ночью, вызван был именно этим неприятным происшествием в саду. Вернувшись с так неожиданно закончившейся прогулки, я долго не могла заснуть, а когда мне это, наконец, удалось, мне приснилось, что я вновь там, в тисовой аллее, и огненоволосая Виктория стоит рядом со мной, напряженно вглядываясь в обступающий нас мрак, полнящийся зловещими шорохами, шепотками и криками невидимых ночных птиц. Тьма под деревьями все сгущается, клубится непроглядным черным дымом, вязкой смолой растекается по палой листве и сухим веткам, неумолимо подбираясь к нам, плескаясь аспидными волнами у наших ног... И хоть в этой непроницаемой тьме ничего не видно, я твердо знаю, что там, во мраке, движется Смерть. Я оглядываюсь на Викторию, надеясь, что она скажет, что же нам делать; она смотрит на меня долгим тяжелым взглядом, и внезапно ее волосы вспыхивают красным пламенем, разгоняя темноту вокруг, и в его дьявольских отблесках я вижу лицо незнакомого мне молодого темноволосого мужчины, внимательно смотрящего мне в лицо вишнево-алыми глазами. Криво улыбнувшись, он шепчет:

- Ne crains pas, ma cherie!.. - и медленным, ленивым движением стирает струйку крови, бегущую из уголка моих дрожащих губ.

Я проснулась от собственного дикого крика и, пытаясь совладать с голосом и рассказать все проснувшимся Белле и Розали, заметила, что окно нашей спальни, которое я сама оставила на ночь распахнутым из-за духоты, плотно закрыто, а в воздухе витает явственно ощутимый аромат корицы и сладких восточных пряностей.»

Последняя запись пробудила в Элис пережитый тогда страх — слепой и парализующий, как амазонский яд. Оглянувшись на Беллу, она обнаружила, что осталась единственной бодрствующей в их маленькой спаленке — ее подруга, закончив со стихотворением, уже спала, и только тихий звук ровного дыхания спящих и шелест ветвей из пустынного сада нарушали ночное безмолвие, окутавшее Хайвудский пансион.

Бархатно-черный квадрат усыпанного звездами неба, видимый сквозь открытое окно, притягивал взгляд девушки точно магнит, и ее воображение дорисовывало появляющуюся из-за рамы белую руку с окровавленными когтями, сжимающую нож, или полупрозрачный силуэт звенящего цепями призрака... Или огненные сполохи волос Виктории, мрачно смотрящей на нее из полной угрозы темноты, и алые глаза чудовищного незнакомца из ее сна... Ne crains pas... Не бойся, не бойся, не бойся... Стиснув зубы, Элис вновь взяла со стола ручку и с громким и нарочитым шорохом перевернула страницу. Воображение ей угрожает — значит, воображение ее и защитит. И она, немного стыдясь собственной слабости, вызвала к жизни свою любимую «защитную» иллюзию — представила себе, что она не одна, что совсем рядом, за спинкой ее жесткого стула, стоит он, тот самый человек или ангел-хранитель, кто никогда не позволит никакому злу случиться с ней, кто защитит от любой беды, спасет от любых чудовищ, любых страхов, любых страданий. У него не было четких очертаний — у этого созданного ее мечтой светлого призрака — не было имени и лица, она не знала, как звучит его голос и какого цвета его глаза... Не знала, есть ли на свете тот человек, чья теплая тень приходила ей на помощь по первому зову ее напуганного и одинокого сердца... Но надеялась — надеялась отчаянно и остро, просто не умея по-другому.

«Наверное, я просто слишком впечатлительная и у меня слишком бурное и болезненное воображение — как иначе можно объяснить все происходящее? Не стоило на каникулах так жадно зачитываться «Удольфскими тайнами» и старинными легендами о привидениях — теперь я явно пожинаю плоды! И не стоит больше об этом думать!»

- Все строчишь? - раздался тихий голос Розали, и Элис дернулась так резко, что ручка вычертила на странице жирную кривую черту.

- Тебе мешает свет? Извини, я... - затараторила Элис, вновь ощущая жгучее раскаяние в том, что она мешает спать своим подругам, но Розали не дала ей договорить.

- Перестань меня жалеть! - тихо и яростно прошипела она, сверкая глазами.

Огорошенная этой вспышкой и уязвленная ее тоном, Элис поджала губы и кивнула, закрыв дневник и принявшись с педантичной аккуратностью раскладывать по ящикам свои письменные принадлежности, злясь на Розали за ее резкость и на саму себя за свою неделикатность.

- Ложись спать. - продолжила между тем Розали, наблюдая за ее действиями. - Я все равно не засну еще долго, так что ты успеешь заснуть раньше меня... Не так страшно спать, когда рядом кто-то бодрствует, да? - задумчиво произнесла она, обратив этот вопрос скорее к самой себе, чем к подруге.

Элис вздрогнула и удивленно посмотрела на нее. Розали грустно улыбнулась и мягко повторила:

- Ложись спать. Я буду на часах, - и с тихим шелестом задвинула полог.