Черно-янтарная полутьма у горящего камина, тихо потрескивают рассыпающиеся алыми искрами дрова, шуршат тетрадные страницы, до краев полные прошлым.

«…в этот день мне нечего ждать, но от этого я только сильнее надеюсь, что год спустя все уже будет по-другому. Есть в этом какая-то томная, утонченная радость — в моем никак не сбывающемся ожидании.»

Долго не сбывалось это ожидание. Долго вокруг была только темнота. А потом – этот свет, его свет, долгожданный и внезапный. Он ослепил ее – и угас. И какой бы прекрасной или ужасной ни была теперь жизнь, она этого уже не увидит. Никогда.

«Кого огорчит моя гибель? Беллу? Мой кузен быстро ее утешит, если верить моим снам. Родителей?.. Разве им было хоть когда-то дело до того, что со мной происходит?..»

Как горько это было прежде – знать, что на сцену ее жизни никто не смотрит, не обращает внимания на все ее отчаянные попытки играть, двигаться, стремиться к чему-то. И как пусто и хорошо теперь – ведь можно уйти со сцены. Не опасаясь того, что кто-то помешает. Не опасаясь больше ничего.

Это страшно – ничего не бояться.

«…само звучание этого имени — мистер Уитлок. Джаспер...»

Никогда больше она не назовет это имя, никто не ответит теперь на этот зов. Никогда больше она не увидит это имя в последней строке письма, которого ждешь отчаяннее, чем пленник – свободы. Никогда сама не напишет его, отвечая. Джаспер, Джаспер! Хотелось кричать это имя, кричать до потери голоса, до кровавого хрипа, раздирающего горло, умолять его услышать ее через расстояние, время и смерть, все-таки услышать… И вернуться, вернуться к ней, где бы он ни был. Выполнить свое обещание.

Но в ответ будет только тишина.

Была надежда, была любовь, были рассветы и закаты, одинаково счастливые во мраке и в солнечных лучах, было наконец окончившееся ожидание, пробуждение от сердечной смерти к долгожданной жизни – как же много было… Было. А теперь одно только это слово.

Был человек. И нет.

«Я некрасива, неуверенна и неинтересна — я просто люблю его».

Жизнь как изрезанный фотоальбом – везде, в каждом мгновении они были вместе, в каждом ее миге было его лицо… А теперь осталось лишь перебирать искромсанные фотографии и видеть на них только себя. Себя одну - и нестираемую подпись в памяти: «Вместе». Страшно жить, когда тьму вокруг разгоняет свет в одном-единственном окошке. Страшно, неправильно, так нельзя… Но никакой другой свет не был ей нужен. Страх как вода – он заливает огонь, тушит беззащитные огоньки в единственных окошках. Ее страх оставил ее во мраке еще прежде, чем свет угас, но сейчас от этого не становится менее страшно. Не исчезает подпись под фотографией прошлого. «Я люблю его». Навсегда.

«… взять от наших последних минут все, что только могла. Теперь он навсегда принадлежит мне, что бы ни ждало нас дальше. А я… Боже мой, я не знала, что запретный плод настолько сладок, что это настолько прекрасно – быть его…»

Неукротимое биение жизни, в своем ослепленном и счастливом безумии побеждающее небытие, этот безрассудный, неудержимый протест против смерти… Бессильный протест. Острый осколок памяти, воспоминание о потрясающих ощущениях нестерпимо-сладостной боли и невыразимо упоительного блаженства, вонзился в душу, сжав горло спазмом подавленного рыдания.

Как же ошибается Розали, думая, будто то, что она сохранила его живым в себе, в своем ребенке, делает слабее эту боль бессилия. Как же ошибается Белла, считая, что осуждение всех, кто прежде составлял ее жизнь, делают эту боль сильнее. Как ошибаются они обе, думая, что могут понять…

Не нужно понимание, не нужна ничья любовь, не нужна защита, не нужен Бог, не нужна жизнь. Не нужно ничего. Только он, он один.

Глухо зашелестели страницы – как крылья подбитой птицы – и старая тетрадь с выцветшей от времени лиловой обложкой исчезла среди жадных огненных языков в камине, рассыпав искрящийся сноп искр. Прощальный фейерверк ее памяти.

Несколько чуть тлеющих угольков скатились на пыльный пол сквозь каминную решетку. Секунду их дрожащие огоньки мигали во мраке – и угасли.

Съеживались, чернели и рассыпались прахом страницы прошлого, на которых они по-прежнему были вместе, на которых была вся она, все ее чувства, все мысли. Вся жизнь, выплеснутая чернильными потоками, теперь покидающая ее навсегда.

Сухими, застывшими глазами Элис смотрела, как исчезает в огне ее память. Исчезает бесследно и безвозвратно, просто перестает быть.

Совсем как он.

Полудетские записи, жалобные и жалкие истории о том, как она впервые солгала родителям, как в день ее дебюта незнакомый молодой человек подарил ей корзину белых орхидей, как она разыскивала для подруг рождественские подарки, как болят у нее пальцы от клавиш фортепьяно… Опасная зима и пугающе-притягательные кошмары, жуткая валентинка от смерти, Виктория… И он, он, он…

Последняя страница распалась невесомыми черными хлопьями и исчезла из глаз в потрескивающем искристом пламени. Элис поднялась из кресла и медленно поднялась наверх, в свою ученическую спальню. Подошла к массивному резному платяному шкафу в углу комнаты. Открыла тяжелые дверцы.

Прелестные, как весенние цветы, наряды Розали – лазурные, белые, вишневые, серо-серебристые, зеленые, точно мох и нежно-желтые, как лепестки нарцисса, волны кружева, тюля и шелка, источающие легкий холодный запах амбры и роз. Сине-бело-розовые строгие платья Беллы – все изукрашенные сказочно красивыми вышивками, пахнущие ландышем и медицинской камфарой. И ее собственная одежда.

Розали уехала на выходные домой. Белла совсем недавно отправилась в город за порошком от мигреней. Времени еще много.

Элис задумчиво перебирала складки своих платьев, вспоминая, когда одевала каждое из них. Вот бирюзовое шелковое – в нем она была на прошлом рождественском балу. Вот светло-сиреневое муслиновое, все в кружевах – оно было на ней в ее день рождения. Вот темно-голубое, обшитое черными бархатными лентами – в нем она отправилась в свой безрассудный «визит вежливости», когда на нее впервые повеяло дыханием смерти… Вот белое муаровое, усыпанное темно-зелеными цветами – в нем она пела тогда, в гостиной усадьбы Хейлов, и видела, как точно по волшебству в его глазах все ярче и ярче разгорается то чувство, которого она ждала всю свою жизнь. Старая шотландская песенка…

Ты не пой мне о любви,
Златорогий юный месяц.
Ты ее не зови,
Сиянье зари
В тиши мы встретим.

Ее тихий, дрожащий голос мучительным эхом прошлого разнесся в сумрачной, пустой комнате.

Услышь, пожалуйста!..

Губы упрямо выговаривали слова, мысли кружились в медленном хороводе старой, мучительно любимой мелодии.

Соловей, смолкни скорей,
Не ласкай же сердце болью:
Зачем так смело
Его посмело
Назвать любовью?

Светло-карминовое шифоновое, похожее на легкое закатное облачко. Цвета ее губ, как он тогда сказал… Она погладила задрожавшими пальцами мягкие складки юбки, чувствуя над сердцем точно наяву сухое тепло его губ, обжигавшее ее кожу сквозь тонкую ткань платья в ту последнюю ночь.

Неаккуратная бахрома белых ниток там, где прежде была узкая белая лента, украшавшая край выреза.

Элис бережно сняла платье с вешалки, осторожно вытянула неряшливые белые нитки, разгладила на рукаве несуществующую складку. Отложила его на кровать и подошла к большому овальному зеркалу. Долго смотрела на свое отражение в холодном сером зазеркалье – так внимательно, словно впервые себя видела. Затем расстегнула неловкими руками пуговицы на блузке, пряжку пояса, застежки юбки и, сбросив с себя всю одежду, нагая шагнула к зеркалу, разглядывая собственное тело с отстраненным и странно грустным интересом – как покидающий дом путник окидывает взглядом знакомые стены. На прощание.

Снова задохнулась густой, как кровь, болью, чувствуя на коже отголоски его прикосновений, и засмеялась, потому что плакать не могла.

Надела выбранное платье, быстро собрала раскиданную по полу одежду, аккуратно убрала ее в шкаф. Провела щеткой по растрепавшимся волосам. Рассеянно поправила покрывало на своей кровати. Оглядела безукоризненно опрятную комнату и медленно направилась к выходу. И вдруг, у смой двери, ее взгляд упал на книжную полку над столом. На толстом черном переплете одной из книг тускло поблескивал сусальным золотом узкий крест.

Библия.

Белла сказала, что ей, возможно, станет легче, если она помолится. Попросит помощи, защиты… Элис рывком отвернулась от книжной полки и зажмурилась, готовая молить если только о слезах. Какой смысл просить о помощи? Бог не помог ему. Не защитил. А значит, некого просить.

Девушка шагнула к двери, и вдруг ей в голову пришла совсем другая мысль, по-детски пугающая, как розга в родительской руке. Пронзенная этим страхом, Элис бросилась назад и рухнула на колени подле окна, глядя сквозь легкую занавеску на бледное вечернее небо.

- Господи… - лихорадочно зашептала она. – Господи, прости меня!

Несколько секунд она вглядывалась в едва уловимые контуры легких облаков, умоляюще надеясь увидеть в них знак, что ее короткая мольба услышана, что…

Небо молчало, как молчит оно в ответ на тысячи и тысячи молитв, несущихся к нему со всех концов земли.

Поднявшись с колен, Элис на секунду задержалась, напоследок в который уже раз окинув взглядом этот родной и любимый приют, и быстро вышла из комнаты. Не оглядываясь, как не оглянулся он, уходя навсегда.