Ветер доносил до меня ее слабый, но по-прежнему неодолимо притягательный аромат, словно играя с моим самолюбием, бросая вызов мое силе воли, поддевая и насмешничая, приглашая вновь испытать себя в этой опасной игре... Несколько секунд спустя я беззвучно соскочил с толстой ветки на карниз окна и спрыгнул на пол безмолвной комнаты.

В глубине души я надеялся, что Элис спит, что мне не придется говорить с ней, не придется задавать те вопросы, на которые я боялся и желал услышать ответы. Но она не спала — она сидела на кровати, обхватив голову руками, словно при мигрени, и, услышав мои шаги, быстро обернулась ко мне, совершенно не удивившись моему появлению.

Мы встретились взглядами, и я, не зная, что можно сказать в такой ситуации, спросил, тщетно попытавшись придать голосу прежнюю беззаботность:

- Ты звала?..

Аромат крови, несущейся по ее жилам с лихорадочной скоростью, - я слышал отчаянное биение ее сердца, — снова дурманил и кружил голову, но теперь я был готов и смог выдержать его ослепляющую волну, накрывшую меня, когда Элис медленно поднялась с постели и подошла ко мне с непередаваемым выражением на лице — словно она пытается улыбнуться, но губы не слушаются ее, и их уголки постоянно ползут вниз. Вместо мучительной жажды ее крови в моей душе с внезапной и непереносимой болью пробудились совершенно иные чувства, в которых я слишком долго не хотел признаться самому себе и которые теперь раскаленной смолой опаляли сердце и разум...

Я не должен быть здесь. Это... неправильно, кощунственно, жестоко и... опасно. Как бы я ни притворялся, я все равно всегда останусь зверем - со свалявшейся от запекшейся крови шерстью, с ощеренными клыками, стальными когтями, рвущими человеческую плоть, как гнилую тряпицу... А она — хрупкая, нежная, ослепляющая мои глаза своим чистым сиянием, непорочная, неземная богиня... Мое прикосновение оставит след грязи и крови на ее белоснежном одеянии. Я не могу, не должен, не смею... Эти не до конца понятые мною самим отчаянные, мучительные крики обессиленного сердца властно повелевали мне уйти, но я не смог им подчиниться, потому что в это страшное мгновение она вдруг поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Всего мгновение ее губы трепетали на моих губах, всего мгновение длился этот безрассудный, страстный и невинный поцелуй, а затем она отстранилась, глядя на меня огромными черными глазами - испуганными, умоляющими, страдающими, восторженными... И этот взгляд разом заглушил холодный голос разума, отмел прочь все жестокие обвинения, все муки совести, все соображения долга. Я просто понял, что если уйду сейчас — я умру, и никакое дьявольское бессмертие не сможет этому помешать. Без нее я не могу... быть. И тотчас же все остальное разом потеряло важность и смысл. Я склонился к ней и прильнул к ее бледным приоткрытым губам, закрывая глаза, молясь всем существующим на свете богам, чтобы она не отстранилась, не оттолкнула меня, не отвернулась... И горячая волна всепоглощающего, пылающего счастья взметнулась в моей душе, когда я ощутил ответный трепет ее губ, нежно, неумело отзывающихся на мой поцелуй...

Вся моя победительная самоуверенность, снисходительная убежденность в собственной неотразимости, распутная сладострастность, грязная жажда обладания исчезли, сгинули, уничтоженные одним ее прикосновением. Какими-то невозможными, немыслимыми силами эта неземная, пламенная, непорочная девушка сумела повернуть время вспять, смыть с моей души жирную грязь столетия свирепой, звериной жестокости и освободить из плена того Джеймса, каким я мог бы быть в совсем иной жизни, выбери я тогда другой путь, - способного чувствовать так, как я не мог и представить, знавшего не только безжалостную себялюбивую жажду наслаждений, но и нежность, восхищение, преклонение, любовь... Никогда не существовавшее прошлое обрело плоть в настоящем, с опозданием на века превратив меня в восторженного, безрассудного, влюбленного юношу, впервые целующего свою возлюбленную.
Дрожащими пальцами я касался ее лица, волос, шеи, не веря, что это не сон, мечтая лишь о том, чтобы почти смертельно счастливое мгновение этого поцелуя длилось вечно, задыхаясь, но не смея оторваться... С чуть слышным стоном она на мгновение отстранилась и взглянула на меня с выражением смятенного, отчаянного счастья — белая, как лунный свет, и такая же неземная, хрупкая, невинная и желанная, она словно светилась каким-то внутренним сиянием, ослепляющим и очаровывающим.

Но, даже держа в объятиях ангела, я не мог перестать быть дьяволом... Ее сердце билось слишком близко, слишком теплой была ее нежная кожа, слишком сильный и мучительно желанный аромат шел от нее, и, несмотря на все попытки сдержаться, перебороть свою природу я не мог, чувствуя, как сквозь неземное очарование Элис прорывается дикая, неконтролируемая жажда, разгораясь в горле чудовищным пожаром и выжигая из моей души все чувства, кроме неистового желания ощутить на губах не ее поцелуи, а ее кровь...

Невероятным, убийственным усилием воли, какого мне не стоил ни один поступок за всю мою жизнь, я заставил себя отшатнуться, высвободиться из ее объятий — с таким трудом, как если бы меня удерживали стальные кандалы, а не тонкие пальцы хрупкой Элис, - и оттолкнуть ее в сторону; светлым пятном на фоне серого мрака стен мелькнуло распахнутое окно, иссеченное черными росчерками решетки, холодный порыв влажного предутреннего ветра хлестнул по лицу, диким и злобным смехом прозвучал в ушах громкий шелест листьев... А потом над головой сомкнулись темные своды леса, переполненного запахами мокрой земли, прелых листьев, свежей ежевики... Там я и встретился с Викторией.

~***~

- О, Лоран рассказал мне нечто совершенно невообразимое! - звонко воскликнула Виктория, с вызовом глядя на меня. - Дескать, он собирался поохотиться, направился через лес на человеческий запах, думая, что след приведет его к какой-нибудь одинокой усадьбе. А оказалось, что он привел его в больницу. В лечебницу для душевнобольных. Дальше еще чуднее. Он сказал, что ощутил невыносимо соблазнительный человеческий запах, пошел на него и... И увидел тебя, премило беседующего с одной из... пациенток в невозможно романтичном сумраке пустынного парка... Обрадовавшись столь неожиданной встрече, он предложил ее отметить — тем более что и за напитком не пришлось бы далеко идти — как вдруг ты велел ему немедленно убираться и не сметь даже и думать о том, чтобы приблизиться к твоей очаровательной спутнице! Бедняга Лоран был просто эпатирован подобной невежливостью с твоей стороны, да еще и в адрес старого друга!

Я молчал, ожидая, что еще она решит сказать мне. Виктория тоже замолчала, дожидаясь моей реакции. Несколько секунд спустя она вновь заговорила:

- Так это правда? Ты вступился за человека? За жалкую сумасшедшую девчонку? Неожиданный поворот сюжета...

В ее словах звучало презрение. Неприкрытое и отвратительное, как холодная, скользкая змея...

Я не знал, что ответить. Я не понимал ничего, совершенно ничего — ни своих собственных чувств, ни того, что происходило вокруг, ни того, что мне нужно было делать, ни того, как поступать... Впервые в жизни два желания равной силы боролись во мне за право исполниться, оглушая и мучая своей яростной борьбой, а сам я был лишь безвольным зрителем этого внутреннего противостояния.

Виктория насмешливо фыркнула, внимательно наблюдая за мной.

- Это просто смешно — смотреть на тебя. Неужели ты подумал, что в этих твоих чувствах есть что-то серьезное, что-то ценное? Ты забыл, кто она и кто ты? Люди могут восторгаться нами и становиться жертвами этого восхищения, но таких, как мы, любить невозможно! И твоя сумасшедшая всего лишь поддалась инстинктам, говорящим, что такого, как ты, нельзя не желать, нельзя таким не восторгаться! А тебя в ней привлекла лишь новизна ее чувств, ореол необычности и исключительности, которым ты сам ее наделил. - Она взглянула на меня с выражением какой-то брезгливой жалости и негромко добавила. - Так стоит ли такая придуманная страсть того, чтобы бороться за нее с самим собой, Джеймс?

Я слушал ее, задыхаясь от мучительно острой душевной боли, тем более непереносимой из-за того, что прежде я не знал, что это такое, раздавленный сознанием того, что я сполна заслужил это унижение, превратившись в ничтожного слабака, поддавшегося своим жалким эмоциям, заранее обреченным на бессмысленную гибель, и только выставившего себя на посмешище, потерявшего уважение, репутацию, чувство собственной значимости, прежней несгибаемой уверенности в себе... Я заигрался. И, как и следовало ожидать, проиграл и теперь сполна получаю за свой проигрыш, как получает любой неудачник. Любое ничтожество. А именно ничтожеством я и был. Проигравший в борьбе с собственной звериной сущностью, уничтоживший то, что приобрел в обмен на эту сущность, а ради самого шанса на эту безнадежную борьбу отдавший все, что у меня было, все, что я только смог создать за свою жизнь...

Придуманная страсть. Сияющие восторгом и счастьем глаза Элис, смотрящей на меня... Гордость, уважение, репутация. Лоран усмехается углом рта, бьется на ветру пламя волос Виктории. «Наш неподражаемый Джеймс, лучший из лучших, охотник, от которого не ушла ни одна жертва, вольный как ветер...» Хрустальная фея улыбается замершими прозрачными губами с резной полки залитого солнцем кабинета. Разве соловей любит розу меньше, когда ее шипы вонзаются в его грудь? А любит ли роза, убивая его?.. Смерть должна быть такой же, как жизнь, - ведь мы не становимся другими только потому, что умираем. О да, мы в самом деле не становимся. Я лил кровь, но не слезы. Всегда. Прошлого не изменишь, и слишком мучительны попытки это сделать. Да она того и не стоит — эта миссия, выполнить которую не под силу ни одному герою. «Меня никто не навещал все эти годы. Ни одного раза!..» Горячие и сухие губы Элис прижимаются к моим губам, дико колотится ее сердце у моей груди... «Такой деликатес редко встречается»... Редко встречается... Редко... Слишком редко...

Я и не заметил, как сделал свой выбор.

Она не поймет, что умирает — я не хочу, не могу видеть, как ее лицо искажает неистовый ужас смерти. Наверняка неизвестный Джереми, ее ангел-хранитель, попытается защитить ее, рискнет бросить мне вызов. Мысль об этом наполнила мое сознание мрачной, темной радостью — так будет даже интереснее. В конце концов, в чем смысл бороться за то, что никто не охраняет? И... Я ненавидел его за то, что он оказался сильнее меня. За то, что он смог сопротивляться неодолимым чарам любви и смерти, исходящим от этой девушки, а я не сумел противиться ни одному, ни второму...

Отвернувшись от Виктории, я медленно побрел по молчаливому черному лесу, ничего не видя вокруг. Назад. К той самой убегавшей в серебряный предрассветный сумрак дорожке, у которой рос искалеченный и поломанный куст белых роз. Роз, убивших соловья...

Хищник не ходит на поводке, пусть даже на шелковом. А хищником я был всегда.